Слово шамана [= Змеи крови] - Александр Прозоров

— Понятно, — пригладив бороду, кивнул Даниил Федорович. — Коли невенчаны, тогда да.

— Но будь моя воля, — не удержался Варлам, — я бы тебя и тогда в сечу не пустил.

— Не пустил бы в сечу, — не сдержав улыбки от давнего воспоминания, парировала Юля, — некого было бы потом в Каушту из Бора по реке домой везти. Ты помнишь, когда мне про десять сыновей первый раз сказал?

Батов тоже улыбнулся и взял жену за руки.

— Я вот рассказать тебе хотел, Варлам Евдокимович, — с серьезным выражением лица начал гость. — Про помещика нашего, Думова Сергея из-под Вологды. Ходил он на Засечную черту с ополчением, татар о прошлом лете стеречь. Так представляешь, вернулся через год домой, а приказчик его, оказывается, все добро продал, смердов обобрал до нитки, отчего те по соседям разбежались, казну всю помещичью собрал, да и сбежал с нею незнамо куда. Так и остался боярин Сергей только с тем, с чем в поход собирался: оружием, котелком медным, да топориком малым. Теперь побирается, сердешный, на дороге, что в Клин от Москвы ведет.

— Слышал я про такое, — кивнул Варлам. — У нас в Водьской пятине тоже староста деревенский помещика обобрал, пока тот в походе был. Оброк весь собрал, деньги, что у боярина в кубышке имелись, вынул, добро продал, да в бега ударился.

— Ну что вы врете, как сивые мерины? — вздохнула Юля. — Что вы мне голову морочите? Ну, коли ваш Сергей боярин, коли поместье от родителей получил, так наверняка у него в усадьбе бабка с дедом, мать или отец старые еще живут, жена с детьми, сватья-теща али еще какая приживалка обитает! Кто же даст приказчику смердов сживать или в казну лапу невозбранно запустить? Даже если государь воину храброму поместье пожаловал — все одно жена быть должна, родственники какие прибьются. И уж если бояре ваши дураки такие, что всех близких со свету сжили, из дома своего выгнали: так ведь и приказчика он сам выбирал. О чем думал? Страсти, что вы придумываете, только у одного на тысячу случиться могут. И то не обязательно случатся. Что вы мне вкручиваете, мужики? Я что, похожа на идиотку?

— Ты, боярыня Юлия, — вкрадчиво сообщил Адашев, — похожа на хозяйку, что поместье свое без пригляда бросить готова. И родичей у тебя, как я вижу, в усадьбе нет.

— Сговорились?

— Как можно? — улыбнулись в одинаковые бороды витязи. — Что есть, то и говорим.

— Это дискриминация женщин!

— Это любовь к тебе, милая моя, — ответил Варлам, уже успевший не раз услышать мудреное ругательство. — Я тебя пред Господом беречь поклялся, и в дальний переход, за Дикое поле брать не стану. А ну, беда случится? Я-то ладно, наше дело ратное. А тебе рисковать нельзя, женщина ты. Честь моя, любовь и отрада.

— Мне тебя потерять тоже страшно. Как я одна останусь? Лучше вместе…

— И говорить так не смей! А кто детей растить станет? Хозяйство хочешь на распыл пустить?

— Э-э, какие у вас мысли печальные, хозяева… — потянул гость. — А я-то усадьбу вашу за крепость крепчайшую принял, рубежи московские с юга означающую. Даже местом сбора для рати назначил, что на татар пойдет. Через неделю тронуться отсюда должны. А вы никак погибать собрались, на силу свою более не рассчитываете?

— Не дождутся, — буркнула Юля, исподлобья зыркнув на мужа. — Мы еще их всех переживем. Идите к колодцу руки мыть, и в трапезную приходите. Распоряжусь Мелитинии, чтобы накрывала.

— Боится за тебя, — понимающе кивнул дьяк, оставшись наедине с хозяином.

— Знамо, боится, — кивнул Варлам. — А скажи мне, Даниил Федорович, как ты собираешься татар останавливать? Степь широкая. Где у них на дороге не встанешь, все одно стороной обойдут.

— Да есть у меня мыслишка, Варлам Евдокимович, — улыбнулся в бороду гость. — Не первый год со степняками грызусь, знаю, где у них слабое место…

Второго июля тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года на южном берегу Северского Донца, неподалеку от Изюмского брода, немногочисленные невольники, взятые во время наскока на оскольские, тамбовские и воронежские земли, начали сворачивать татарские шатры и укладывать ковры, подстилки, деревянные жерди каркасов, железные треноги жаровен и очагов на телеги. Хорошо отдохнувшие за две недели на сочных зеленых пастбищах скакуны снова оказались под седлом у не менее хорошо отдохнувших нукеров, вдосталь повалявшихся на толстых потниках под теплым солнцем, отъевшихся парной бараниной и говядиной, заменившей надоевшую за время похода конину, насладившихся ласками рыхлых румяных невольниц, что вскоре окажутся на шумных рынках Кафы и Гезлева. В тот же день нукеры начали сворачивать шатры и в обширном лагере возле Op-Копы. Сахыб-Гирей, так и не дождавшись возвращения племянника, двинул тридцать тысяч собравшихся под его бунчуком нукеров на восток, вдоль побережья Азовского моря, собираясь обогнуть его, переправиться возле Азова через Дон и пойти дальше, вверх по течению реки Сосыки, углубляясь в черкесские земли.

Второго же июня поднял в седла собравшихся возле Батово русских воинов дьяк Даниил Федорович. Для поддержки пятитысячного боярского ополчения подошло четыре тысячи городских стрельцов от города Мценска и еще три тысячи — из Одоева.

С медлительным воинством Девлет-Гирея, отягощенного большим обозом, русские рати разминулись на два дня — передовые разъезды кованой конницы вышли к Изюмскому броду только тогда, когда прикрывающая хвост обоза полусотня опытного воина Гумера из рода Алги уже несколько часов, как скрылась за горизонтом.

Далее пути ратей разошлись. Гирей-бей повел свою добычу далеко в обход Днепра, известного своими разбойничьими поселениями, и на запад, к Перекопу. Русские, перейдя Дон, направились почти прямо на юг, стремительно сближаясь с войском Сахыб-Гирея. Они двигались быстрее всех, поскольку не имели ни единой повозки, и кормили скакунов овсом, давая им попастись лишь немного времени утром и вечером, пока люди сами завтракают или ужинают солониной, сдобренной перемешанной с перцем солью и разведенным в воде толокном. За татарами же тянулся не такой большой, как девлетовский, но все-таки медлительный обоз, груженый шатрами, припасами для долгого пути, посудой, оружием, пучками запасных стрел, путевой казной, походными кузнями и любимыми наложницами самого хана и его ближайших советников и еще многими насущными вещами. К тому же, татарские кони питались подножной травой, а потому для выпаса им ежедневно требовалось несколько часов.

Уже одиннадцатого июля русская рать вышла к реке Миус, вдосталь напившись воды после долгого перехода через скупую на влагу степь. В тот же день передовой разъезд бояр Храмцова и Одоевского при семи холопах, поднявшись на очередной пологий взгорок, заметил впереди всадников и, дав шпоры, устремился к ним.